?

Log in

No account? Create an account
О Шаламове - Флегматичный циник [entries|archive|friends|userinfo]
olnigami

[ website | My Website ]
[ О журнале | livejournal userinfo ]
[ Предыдущие записи | journal archive ]

О Шаламове [Sep. 16th, 2014|12:57 am]
olnigami
[Tags|, ]

Посмотрел выпуск передачи «Игра в бисер», посвящённый «Колымским рассказам»

http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20921/episode_id/1053210/video_id/1070786

Обсуждение интересное, но, к сожалению, интересующую меня тему религиозности Шаламова затронули только вскользь. Один из участников, правда, всё пытался свернуть на тему «православного Шаламова», но его тут же обрывали, и вполне логично. Понятно, что Шаламов в детстве и, наверное, даже в молодости исповедовал православие (сын священника всё же как-никак), но потом убил в себе православного, убил цинично и жестоко. И написал об этом рассказ, тот, не помню, как называется, где старый слепой священник рубит золотое распятие топором, чтобы продать куски золота, купить хлеба и спасти от голодной смерти себя и свою жену. После такого символического «убийства Бога» ни о каком православии уже и речи идти не может.

Упоминали и о том, что Шаламов сам себя считал атеистом. Но тут, мне кажется, надо понимать, что атеист в понимании Шаламова – совсем не то, что атеист в обычном понимании. В мире Шаламова Бог не отрицается, Он там есть, просто добраться до Него нет никакой возможности. Все пути перекрыты тюремными стенами, вышками колючей проволокой, контрольно-следовыми полосами, надзирателями с овчарками. Но живёт где-то подспудно понимание, что есть где-то там высшая справедливость. Это та же самая тоска по недостижимому Раю, которую Высоцкий точно отобразил в «Райских яблоках» (и заметьте, опять, опять эта лагерно-тюремная тема!):

Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Лично мне в «Колымских рассказах» видно не столько отрицание православия, сколько такой своеобразный посткальвинизм (что для русской литературы большая редкость). Кальвин ведь, как и Шаламов, видел в земной жизни полную и абсолютную отделенность от Бога. Мир во тьме лежит, и даже свет в этой тьме не светит. И у Кальвина точно такое же ощущение, что до Бога своими силами никак нельзя достучаться, и всё, что придумали люди – иконы, молитвы, реликвии – всё это лишь заблуждение, фактически, ещё одна стена между людьми и Богом, только на этой стене нарисовано небо и добрый старец на облаке, и потому некоторые и принимают эту стену за окно в рай. Отсюда и жесткое иконоборчество кальвинизма, это не просто борьба с суеверием, это борьба с дьявольским соблазном, дающим ложную надежду. И в этом смысле поступок старого священника, рубящего распятие топором, укладывается в кальвинистский modus operandi (кстати, сам Шаламов, скорее всего, при написании рассказа держал в уме историю о том, как Августин Блаженный приказал перелить на золотые слитки и продать церковную утварь, чтобы накормить голодных, только ведь надо помнить, что Августин был практически протокальвинистом).

Но всё же Кальвин оставлял возможность для человека прийти к Богу, но никогда по своей инициативе, а только по инициативе Бога. Но распространяется эта возможность только для предизбранных, кому от начала времён предопределенно прийти к Богу, и произойти это может исключительно явно выраженным чудом, без какого-либо действия со стороны человека. Вот тут интересно, что сам Шаламов считал явным чудом то, что ему удалось выжить в лагере, а себя воспринимал, как избранника высших сил, предназначенного к тому, чтобы раскрыть людям глаза на истину.
Правда, Шаламов отличается от Кальвина тем, что отвергает евангелие и спасение через Христа, но стоит заметить, что и в системе Кальвина это самое слабое место – непонятно, зачем нужна крестная жертва, если Бог уже и так предизбрал спасённых и собирается спасти их при любых обстоятельствах. Сам Кальвин, конечно, такие сомнения от себя гнал, для него крест – это чудесное средство спасения, проявление Божьего замысла и Его суверенной воли. А Шаламов, можно сказать, идёт следом за Кальвином, а потом пересекает ту черту, на которой Кальвин остановился.
В этом отношении Шаламов в чём-то близок к немецкой классической философии, Канту и Гегелю. Они ведь хотя и не отрицали Евангелие, Христа и крестную жертву, но просто как бы убирали их из картины мира. Для их философских систем требовался Бог как Абсолют, как Мировой Дух, как фундамент, а вот Христос уже был не нужен, всё работало и без Сына Божьего. Тут, понятно, стоило бы вспомнить о том, что Кант опроверг пять доказательств бытия Божьего, созданных Фомой Аквинским, а потом сам же придумал шестое доказательство, гораздо более заковыристое, но благодаря Булгакову об этом и так все знают.

Ещё стоит сравнить Шаламова с другим автором, писавшем о существовании человека после убийства Бога – Альбером Камю. Ведь Камю своего «Постороннего» сочинил в пику Ницше. Вот бегал себе, бегал Ницше, кричал: «Как же можно теперь жить, после того, как мы убили Бога?». А Камю ему и отвечает: «Да, нормально можно жить». Вот Мерсо и живёт нормально, без цели, без смысла, без Бога, без совести, просто живёт и всё. Правда, Камю честно предупреждает, что человека, живущего такой жизнью, общество затравит и убьёт, потому что видит в нём угрозу, просто в самом факте существования такого человека. А может, потому что такие, как Мерсо – питательная среда для появления сверхчеловека, ведь Ницше предупреждал, что сверхчеловек появится только после того, как наступит царство «последнего человека», а Мерсо под это описание подходит на сто процентов.
Опять же, заметим, что половина повести проходит в обстановке суда и тюрьмы, причём казнят Мерсо не за то, что он застрелил араба (все участники процесса белые люди, на убитого араба им в высшей степени плевать), а за то, что Мерсо не плакал на похоронах своей матери. Чем не обстановка «Колымских рассказов», когда человек может оказаться в лагере за всё, что угодно, приговор назначается не за преступление, а за несовпадение, за чуждость, постороннесть сложившейся системе.

Или вот ещё литературное сходство, поэма Оскара Уайлда «Баллада Реддингской тюрьмы» (опять тюрьма!).

Я также знаю,-- и должны бы
О том все знать всегда,--
Что люди строят стены тюрем
Из кирпичей стыда
И запирают, чтоб Спаситель
Не заглянул туда.

Это перевод Брюсова, в оригинале вот так:

This too I know—and wise it were
If each could know the same—
That every prison that men build
Is built with bricks of shame,
And bound with bars lest Christ should see
How men their brothers maim.

Только и Уайлд оставляет заключенным возможность для чуда, опять же, только чуда, и не по их инициативе, а по благодати Христа:

Кто знает, чем святую волю
Готов явить Христос,
С тех пор как посох Парсифаля
Цветами вдруг пророс?

For who can say by what strange way,
Christ brings his will to light,
Since the barren staff the pilgrim bore
Bloomed in the great Pope’s sight?

(русские переводы этого отрывка все неудачные, Брюсов так и вовсе приплетает сюда Парсифаля, хотя Уайлд вообще-то имеет в виду легенду о Таннгейзере)

Ещё стоит вспомнить позднюю античную философию, стоицизм и эпикурейство. Когда из античной мысли ушло религиозное ощущение, когда божественное перестало быть основой для единения общества, философы переключились с метафизического плана на этический, и попытались построить теорию отношения между людьми, которой не требовалось бы опираться на божественные предустановления. При этом, так же, как и в случае с Шаламовым, можно говорить об «атеизме» Сенеки и Эпикура именно как об исключении божественного из картины мира, выстраивание модели поведения для отдельного человека и для общества в условиях «гибели богов» (выразившегося в превращении божеств в аллегории), притом что поздние античные философы ни в коем случае не отвергали метафизического Абсолюта и материалистами в современном понимании этого слова отнюдь не были.

Тут опять же, если уж чертить связи, на память приходит начало «В круге первом» Солженицына, там, где один из героев размышляет об Эпикуре и эпикурействе. Отрывок, который кажется в рамках всей книги излишним (тем более что дальше всё-таки философические размышления персонажей крутятся больше в рамках 19 века) или чисто формальным ходом, устанавливающим сугубо литературную связь с Данте, у которого в первом круге Ада размещены как раз таки античные философы. Но мне кажется, что связь тут гораздо глубже, и, может быть, даже сам Солженицын лишь чувствовал эту связь, но не мог её выразить.

И, наконец, говоря о литературных предшественниках Шаламова, мне кажется, стоило бы проследить параллели между ним и Гансом Христианом Андерсеном. Тот ведь тоже писал в рамках кальвинистического мировоззрения, и у него тоже есть сюжеты о незаслуженном чуде (Гадкий Утёнок становится лебедем не потому что он был особенно смирен или особенно несчастен, а просто потому что чудо, и более ничего), о выполнении долга до конца, до самыя смерти («Стойкий оловянный солдатик», да и «Русалочка» тоже), о несправедливом судебном процессе («Дикие лебеди»). И ведь Шаламов хорошо знал сказки Андерсена, мало того, он даже стихотворение Андерсену посвятил:

Он обойдет моря и сушу –
Весь мир, что мелок и глубок,
Людскую раненую душу
Положит в сказочный лубок.

И чтоб под гипсовой повязкой
Восстановился кровоток,
Он носит радостную сказку,
Подвешенную на платок.

Леченье так умно и тонко:
Всего целебней на земле
Рассказ про гадкого утенка
И миф о голом короле.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: valickyi
2014-09-15 10:41 pm (UTC)

соцстоицизм

Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: elven_gypsy
2014-09-15 11:26 pm (UTC)
Какая все-таки гадость - мировоззрение Кальвина. Оно же беспросветное у него.
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: olnigami
2014-09-16 05:32 pm (UTC)
Мировоззрение у Кальвина строго логичное. Настолько логичное, что в этом уже есть что-то нечеловеческое (кстати, в передаче один из участников, видевший в молодости Шаламова своими глазами, вспоминал о его "нечеловеческой походке").
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: elven_gypsy
2014-09-16 07:26 pm (UTC)
Угу, как у робота картина мира. Мне просто кажется, что такое мировоззрение с точки среднего человека полностью обесценивает само христианство. Обессмысливает. То есть неликвидно как христианская философия.
(Reply) (Parent) (Thread)