?

Log in

No account? Create an account
40-летие смерти Юрия Домбровского - Флегматичный циник [entries|archive|friends|userinfo]
olnigami

[ website | My Website ]
[ О журнале | livejournal userinfo ]
[ Предыдущие записи | journal archive ]

40-летие смерти Юрия Домбровского [Jun. 18th, 2018|02:34 am]
olnigami
[Tags|]

В начале июня как-то очень незаметно прошло 40-летие со дня смерти Юрия Домбровского, я и сам пропустил эту дату, спасибо, что во френд-ленте фейсбука напомнили. По странному стечению обстоятельств, я как раз недавно вспоминал о Домбровском, точнее, о его дилогии «Хранитель древностей»/ «Факультет ненужных вещей», когда читал на «Кольте» дискуссию или, скорее, обмен колкостями между Сергеем Пархоменко и Алексеем Миллером. Я тогда ещё подумал, что в этих высказываниях проявилось, насколько наша общественная жизнь всё больше напоминает то, что описано в дилогии Домбровского. То же увядание общественных наук, подчинение исследовательских целей задачам пропаганды, исчезновение поля для дискуссии, вернее, превращение дискуссии в публичное обвинение или даже в допрос, когда одна сторона априорно считается виновной по самому факту своего существования. Мало того, обвиняющая сторона может применить к первой стороне широкий диапазон репрессивных мер, а первая не может ничем ответить, разве что издевательским постингом в фейсбуке или злым «мемасиком».

Моё знакомство с творчеством Домбровского началось не с романов, а со стихов, причём довольно необычным образом. Наша учительница литературы в школе повесила на доску в классе (не на большую чёрную, для мела, а на фанерную, возле двери, куда помещалась разная информация) подборку стихов Домбровского. Не помню всех наименований, но там точно были «Наседка» и «Солдат-заключённой», и точно не было ни «Чекиста» (который последние 18 лет в России читается как пророческое), ни «Меня убить хотели эти суки» (самое пронзительно-автобиографическое стихотворение Домбровского). Эти стихи я прочитал позднее, они шли приложением к роману «Обезьяна приходит за своим черепом» в издании «Библиотека журнала «Знамя» (отличное издание было). Кстати, вот интересно, а осмелился бы сейчас учитель литературы вывесить у себя в кабинете стихи Домбровского, что-то сомневаюсь. А тогда это воспринималось вполне нормально, всё-таки в удивительное время довелось пожить, да.

А «Хранителя» и «Факультет» я прочитал позже, уже даже, кажется, после института. Был очень впечатлён, конечно, и считаю эти романы важными и значимыми как для советской литературы, да и для мировой. Сейчас, правда, несколько странно вспоминать, что в те далёкие годы я воспринимал дилогию, стихи, «Обезьяна приходит за своим черепом» как исторический документ, свидетельство давно ушедшей эпохи, не более того. И даже не предполагал, что всего лишь через пару десятилетий Домбровский станет до болезненного актуален в изображении того, как государственная машина насилия бесстрастно и неотвратимо перемалывает тех, кто не укладывается в её стандарты. В том, что от этой машины невозможно сбежать и невозможно ей противостоять, можно лишь попытаться, попав под раздачу, сохранить достоинство, насколько это будет возможно. Впрочем, в дилогии описан ещё относительно умеренный период репрессий, и мрачная формула Шаламова «ломаются все, и если вы не сломались, значит, вас плохо ломали» здесь пока ещё не действует. Да и потом, дилогия ограничивается периодом следствия, а лагерные впечатления Домбровский передал в стихах, и там-то доламывается то, что не доломалось на этапе следствия.

Отчего стихотворение «Меня убить хотели эти суки» лирический герой подытоживает тоскливым «…и думаю, как мне не повезло»? Ведь по сюжету ему как раз повезло – и жив остался, и одного своего противника убил, а другим запугал, и наверняка заработал авторитет среди урок. Так в чём невезение-то? Может, в том, что герой оказывается в ситуации, когда он должен либо убить, либо быть убитым. И он выбирает – убить. А ведь герой стихов Домбровского, если, конечно, считать лагерную лирику продолжением дилогии, вообще-то христианин. И если во время следствия ему удаётся сохранить себя от греха, то в лагере у него такой возможности не остаётся, ему «не повезло». Понятно, что не стоит смешивать автора и лирического персонажа, и уж точно, исходя из художественного произведения невозможно понять, насколько верующим был сам Домбровский и насколько ему удалось сохранить веру после лагерей, хотя, если судить по стихотворению «Амнистия», до какой-то степени удалось.

Кстати, вот сейчас подумал, что, пожалуй, та часть дилогии, где один из героев анализирует процесс над Иисусом Христом, для меня было первым столкновением с не то чтобы вообще евангельской историей, я уже и тогда её более-менее представлял (впрочем, скорее по интерпретации Михаила Булгакова, чем по оригиналу), а с мучительным, глубоко личным прочтением и восприятием этой истории. Причём с намеренным выделением из всей канвы событий определённого нарратива - неправедного суда, расправы над невинным, произвола властей. Да, так исторически сложилось и отчасти в дореволюционной, и в полной мере в советской неофициальной литературе – восприятие евангелия как истории противостояния человека и системы, выделение именного этого аспекта среди множества других, но это и понятно, история у нас такая, а мы просто проецируем на текст то, что видим в жизни.

А в лагерных стихах та же тема приобретает ещё больший размах и выходит на метафизический уровень. Особенно в «Наседке», одном из лучших стихотворений Домбровского. История расправы над стукачом, с самых первых строк проникнутая суровым эпическим настроем, с каждой строфой обретает новый смысл и всё больший и больший масштаб. В начале - история о том, что во время торжества беззакония и полного крушения официальной юридической системы, о которых рассказывается в дилогии (а творчество Домбровского стоит рассматривать целостно, понимая, что лагерная лирика и дилогия образуют неразрывное единство), на их место приходит закон лагерного мира с его безжалостной и бесчеловечной простотой. И лирический герой стихотворения принимает этот закон, мало того, он считает попытку избежать этого закона, увильнуть от участия в расправе над «наседкой» - преступлением («И я увидел свой позор//Свои трусливые колени//В постыдной дрожи преступленья»). В абсурдном, вывернутом наизнанку мире массовых репрессий, лагерных вышек и бараков «правоохранительная система» становится источником беззакония, а уголовная среда, наоборот, зиждется на законе. И лирический герой принимает правила этой безумной жизни, хотя и сам понимает, насколько это всё неправильно и противоестественно.

Дальше, в следюущей строфе – смесь брезгливости и жалости по отношению к мёртвому предателю. И желание, чтобы на его месте оказался его «заказчик», вот, кстати, тоже хороший вопрос, кто здесь имеется в виду. Опер? Начальник колонии? Или кто-то повыше? Тот, кто «заказывал музыку» для всего этого безумного парада насилия, унижения, преследования?

А дальше – самые загадочные строки стихотворения, в которых история о предательстве и мести переходит в символическую плоскость. Что в них имеется в виду? Что это за скелет, который и через миллиарды лет придёт к изменнику? Может быть, смерть? Может, скелет того, кого стукач предал, пришёл, чтобы вновь свершить свою месть? А может, это скелет самого стукача, и всё это то самое воскресение мёртвых, оживление сухих костей, которое заканчивается великим судом и второй, окончательной смертью? И в поэтическом видении Домбровского эта вторая смерть повторяет смерть первую, только вот никакого воскресения после неё уже не будет?

И в этих строках Домбровского есть и печальное пророчество – тот скелет, о котором он говорит, он так и остался с нами. Бродит по Руси, как тот приснопамятный призрак по Европе, стучит костями, нависает тенью, остаётся фигурой умолчания, тем, о чём стараются не говорить, а если всё же заговорят, то разговор перерастёт в скандал… Скелет из барака – всегда с нами, даже когда мы о нём забываем. И та тяжёлая, угрюмая ненависть, которая приходит вместе с ним. То отсутствие возможности для прощения и примирения, о котором писал Домбровский, вечный разлад и раздор между теми, кто сажал, теми, кто сидел. И отвращение к тем, кто предавал. И отвращение к самому себе, тому, кто предал свои принципы и принял правила жизни в тюрьме и лагере. И ощущение безвозвратно потерянного времени и сил. И горечь от невозможности отомстить. Как у Гоголя в «Страшной мести» «ибо для человека нет большей муки, как хотеть отмстить и не мочь отмстить». Вообще, образность «Страшной мести» видна в лагерной поэзии Домбровского, особенно в «Наседке». Абсолютная, безграничная ненависть к предателю, желание для него самого худшего и страшного, никакой даже тени мысли о прощении, готовность свою душу погубить, лишь бы отомстить, проклятие предков, переходящего на детей и на их детей, даже спустя миллионы лет.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: bobi4ka
2018-06-18 08:26 am (UTC)
Мне кажется, ты очень сильно преувеличиваешь. Те, кто сажал и сидел, давно умерли. И конфликт вообще не в этой плоскости лежит (тем более что громче всех о репрессиях кричат как раз те, чьи предки хорошо жили и занимали определенные посты, а вовсе не сидели в лагерях). А в плоскости разного понимания свободы и разного понимания уважения к человеку. Для одних свобода невозможна без попытки построения справедливого общества с равными для всех социальными статусами (то есть общества бесклассового) и уважения именно что ко всем (а не к "белой кости" и "духовным учителям нации") - поэтому эти люди говорят о том, что их бабушки и прабабушки выбрались из состояния "крутить коровам хвосты" и рожать по 10 детей, получили высшее образование, стали специалистами, строили города, мечтали, ну а репрессии и преступления воспринимаются такими людьми либо как "ошибки", либо даже как "выдумка" - хотя, разумеется, это не выдумка. А для других свободы нет без собственного самовыражения любой ценой и уважения исключительно к себе, хоть ценой страданий в нищете миллионов, которых они просто не замечают, в виде "миру ли провалиться, или мне чаю не пить, нет, миру провалиться, а мне чай пить". Дайте мне "свободу слова и творчества", а там хоть не рассветай. И вот в этом конфликте лично я занимаю сторону первых, а не вторых. В любом случае примирение на экзистенциальном уровне тут невозможно в принципе. Слишком разное мироощущение и подход к жизни.
(Reply) (Thread)