?

Log in

No account? Create an account
Про «Остров Сахалин», и тот, и другой. Часть 1. - Флегматичный циник — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
olnigami

[ website | My Website ]
[ О журнале | livejournal userinfo ]
[ Предыдущие записи | journal archive ]

Про «Остров Сахалин», и тот, и другой. Часть 1. [Feb. 17th, 2019|06:40 pm]
olnigami
[Tags|]

Прошлогодний хайп в связи с романом Эдуарда Веркина «Остров Сахалин» заметно пошёл на убыль (давненько у нас не было такой оживленной дискуссии о романе, формально относящемся к жанру «фантастики», хотя там в графе «жанровая принадлежность» скорее должен стоять статус «всё сложно»*), а я вот только-только собрался о нём высказаться. Не обо всём романе, конечно, эту привилегию я оставляю настоящим критикам, а об одном сюжетном ходе, который меня заинтересовали и который вызывает у меня сомнение – считать ли его достоинством романа или недостатком.

Но сначала немного о самом романе, для тех, кто не читал (замечу в сторону: я не берусь рекомендовать эту книгу широкому кругу читателей, больно уж она специфичная и утрировано жестокая, но тем, кому интересно почитать «что-нибудь необычненькое» стоит обратить на неё внимание). Итак, мир лежит в руинах после ядерной войны и последовавшей за ней эпидемии вырвавшегося из лабораторий бактериологического оружия. На просторах Евразия лишь одна Япония осталась не затронута войной и сохранила прежний уровень цивилизации, а потому, воспользовавшись моментом, присоединила к себе «спорные северные территории», в том числе остров Сахалин, и использует его в качестве фильтрационного пункта для беженцев с материка, каторжной тюрьмы для собственных преступников, а также добывает там редчайший загадочный металл рениум.

Повествование начинается с того, что главная героиня по имени Сирень отправляется на остров Сахалин с некоей миссией. Как выясняется далее, она – учёный-футуролог, собирается писать монографию, а её научный руководитель почему-то считает, что именно Сахалин – ключевой регион для будущего развития человечества, и что Сирень в своём путешествии сможет разглядеть там облик грядущего. Рассказ идёт от первого лица, то есть собственно Сирени, и представляет он собой своего рода этнографические записки: описания ландшафтов, местных жителей, их нравов и обычаев; своего рода постапокалептический травелог. То, что Сирень видит во время своего путешествия, отличается разной степенью отвратительности, от умеренной до зашкаливающей, сваливающейся местами в абсурд и карикатурность. На острове Сахалин всё пропитано насилием, произволом и отчаянием. Местная жизнь (или, скорее, гнусная пародия на жизнь) абсолютна бесчеловечна, люди умирают, сходят с ума, становятся инвалидами – и никого это не волнует ни разу, все руководствуются одним лишь принципом «умри сегодня ты, а завтра я», нравственное разложение зашкаливает за любые разумные пределы… Но, что удивительно, несмотря на всю убогость, сложившееся на «северных территориях» общественное устройство худо-бедно функционирует. Добыча в шахтах идёт полным ходом, заключенные сидят по тюрьма (и некоторые даже перевоспитываются, если выживают и остаются в своём уме), экономика работает, канализация и электричество имеются (правда, одна из местных электростанций вынужденно перешла на топливо из человеческих трупов, благо они куда более доступны и дёшевы, чем лес и уголь). И всё это очередной раз свидетельствует о том, что человек – он к любым условиям приспособиться может, даже в рукотворном аду, и, может, в аду-то ему как раз и проще, потому что он лучше соответствует изначальной природе человека (да, роман крайне мизантропичен, но это, я полагаю, и по краткому пересказу очевидно).

Но тут такое вроде бы понятное и размеренное путешествие Сирени внезапно прерывается землетрясением, из-за которого на волю вырываются узники тюрем, да ещё вдобавок образуется сухопутный перешеек между островом и материком, и по перешейку движутся больные, которые, как оказывается, больны «сухим бешенством», которое своими симптомами подозрительно напоминает ставший уже классическим штампом зомби-вирус… И вот тут, вот с этим самым резким, как по щелчку, переходом от антиутопии к зомби-хоррору у меня возникает проблема: текст перестаёт восприниматься серьёзно и как-то резко упрощается и уплощается. Вроде бы изначально автор установил правила игры в «социальный пафос», с демонстрацией того, к чему приводит доведённая до предела дегуманизация, но только вот с появлением зомби эта самая дегуманизация переходит в другую плоскость. Да, обитатели острова Сахалин за редкими исключениями не вызывали симпатий, но в них всё же сохранилось ещё достаточно человеческого, индивидуального, страдающего, чтобы вызывать читательский интерес, ну а зомби… это зомби, что с них взять. Понятно, что остаётся интрига в том, как выберутся из этой ситуации герои, и что будут делать военные с заражённым островом, но, извините, мы такую интригу уже сто тыщ пятьсот раз читали и видели.

Так вот, это, значит, одно соображение – очевидное. А другое – оно глубже и сложнее, и я не знаю, имел ли это в виду автор или это просто у меня случилось очередное проявление синдрома поиска глубинного смысла. Зайду издалека: Антон Чехов в своём «Острове Сахалин», на который Эдуард Веркин опирается и даже впрямую цитирует, описывал положение современной ему каторги. Очень и очень скрупулезно, в мельчайших подробностях: ландшафт, климат, расположение, демография, экономика, официальные законы и неофициальные обычаи. В результате складывалась картина ада, ну или как минимум чистилища, на земле, но что важно отметить, то (насколько я заметил), что поражало и мучало Чехова, насколько это положение дел действенно и функционально. То, как чётко и отлаженно работает механизм приёма и содержания заключённых, то, как выстроено взаимодействие между администрацией, каторжанами, поселенцами и свободными потомками каторжан. То, как ужас без конца самими людьми, живущими на Сахалине, воспринимается как норма жизни, как они привыкли к бесконечному насилия, произволу, причём как со стороны администрации, так и со стороны каторжан. То, как этот ад перемалывает новых людей, как находит им место в системе**, как за несколько лет превращает человека в часть механизма подавления.

Перед читателем предстаёт не просто каторга, а полноценная, продуманная экологическая система, собственно, именно поэтому Чехов так много внимания уделяет природным условиям тех мест, где он путешествует, потому что и сама природа становится частью этой системы надзирания и наказания. Вдобавок (опять же, к отвращению Чехова), и сама природа Сахалина оказывается одновременно и надзирателем, и жертвой хищнического, бездумного использования. Как у Гришковца в каком-то из его моноспектаклей была такая история о том, как во время армейской службы он и другие салаги топтали ногами прекрасных бабочек, потому что только бабочки были слабее их, - вот образ, идеально описывающий чеховский Сахалин.

Дальше – Чехов, будучи писателем гениальным, даже из чисто, казалось бы, публицистических заметок создаёт символическое полотно, в отдельных штрихах которого в абсурдном, искажённом виде проступают черты устройства как минимум общества российского, а, пожалуй, даже и любого человеческого общества и более того – мироздания в целом. Есть такой отдельный жанр в русской литературе – «тюремная проза», могучий и страшный жанр, в котором раскрываются предельные и запредельные стороны человеческой души. Как-то так вышло, что именно на этом материале самым великим русским писателям лучше всего удаётся рассуждать об устройстве общества, религии, философии, психологии, вообще обо всём на свете. Перечень только самых известных произведений такого рода занял бы, наверное, целую страницу, от «Записок из мёртвого дома» Достоевского до «Свечки» Валерия Залотухи. Не знаю, есть ли ещё какая-нибудь национальная литература, в которой тюремная тема играла бы такую важную, смыслообразующую роль.

Так вот, возвращаясь к Чехову, его «Остров Сахалин» тоже имеет свой метафизический подтекст, отсылая к главному травелогу европейской культуры – «Божественной комедии». «Остров Сахалин» также проникнут атмосферой восхищения и ужаса – перед масштабом открывшейся ему картины, перед её продуманностью и организованностью, отлаженностью, структурированностью, которые создают ещё большую атмосферу безнадёжности. Потому что из такой машины подавления и наказания выбраться невозможно. Данте, правда, пошёл ещё дальше и глубже, из ада через чистилище в рай, и получилось в некоторых отношениях ещё страшнее. Потому что в раю оказывается та же самая системность, такое же строгое распределение обитателей по категориям, как и в аду, только не для страданий, а для наслаждений. Рай оказывается в каком-то смысле зеркальным отображением ада, что для средневекового и ренессансного сознания нормально и привычно, восходит к неоплатоновской мистике, но для современного сознания выглядит несколько шокирующе. Вдобавок в загробном мире у Данте царит авторский (читай, божественный) произвол: тираноборцы (и любимцы французских, а след за ними и русских революционеров) Брут и Кассий находятся в пасти дьявола, а Юлий Цезарь («муж всех жён и жена всех мужей) прохлаждается в Лимбе вместо положенного ему как минимум второго, а то и седьмого круга ада. Впрочем, это скорее хороший пример того, насколько относительны любые системы представления о тех или иных исторических персонажах, да и о целых исторических эпохах.

Возвращаясь из очередного путаного отступления к Чехову***. Одна из основных и, может, самых пугающих характеристик описываемого им положения дел – незыблемость. Экосистема острова Сахалин сбалансирована, не может разрушиться ни по внутренним, ни по внешним причинам. Преступность будет всегда, ergo, каторга будет всегда. Ад пугает не только мучениями, но и вечность этих мучений, безвыходностью, невозможностью перемены участи. Ну, разве что на чеховском Сахалине можно перейти из одной категории – каторжанин в другую – поселенец, но это только лишь переход из одного круга ада в другой, ну ещё кое-кому из вольных (чиновников) удаётся со временам выбраться обратно на материк, но это редкость, даже для большинсва вольных Сахалин – конечная точка их жизненного маршрута.

Да, ещё важно заметить, что Чехов в своём гениальном провидении как будто заранее предвидит все будущие системы угнетения, в острове Сахалине современный читатель с лёгкостью различает тени грядущего – Колыму, Освенцим и тому подобные места заключения и массового уничтожения, на которые столь богат был жестокий двадцатый век.

Так вот, Веркин в своём романе сначала так же, как и Чехов, последовательно и безжалостно показывает незыблемость и сбалансированность ада на земле, его кажущуюся невозможность погибнуть от каких-либо причин, а потом наперекор своему предшественнику и его описанию берёт да и взрывает ситуацию. Землетрясение, за ним нашествие зомби – и всё, ад исчезает, уничтоженный тем, что сильнее человеческих стремлений – самой судьбой. И можно предположить, что Веркин в отличие от Чехова пишет, исходя из уже имеющегося опыта, и да, в его версии то же видны все фабрики смерти и угнетения. Мало того, к Освенциму и Колыме он добавляет отряд 731, лагеря беженцев, латиноамериканские фавелы. Но только вот, исходя из того самого опыта, он точно знает, что всё это не длится вечно. И чем страшнее, бездушнее, бесчеловечнее такая система, тем скорее она рухнет. Не получается никакого оруэлловского «сапога, топчущего лицо, – вечно». Всё ломается, все начинания, вознесшиеся мощно, свораичают в сторону свой путь, по внутренним причинам, по внешним, по совокупности обстоятельств.

И да, опыт показывает, что пришедшее на смену фабрики уничтожения отнюдь не обязательно окажется чем-то лучше, но оно точно будет другим. Да, собственно и сама история Сахалина это подтверждает. Каторга, казавшаяся Чехову несокрушимой, исчезла по итогам Русско-японской войны (опять же, после внешнего вторжения, не по причине внутреннего кризиса). Правда, можно возразить, что спустя буквально пару десятков лет ей на смену пришла машина подавления более масштабная и более страшная, во многом возродившая традиции ещё более древних каторг, которые во времена Чехова уже были ужасным воспоминанием из прошлого. Да, это так, и что? Эта система в свою очередь тоже свернула в сторону свой ход, тоже распалась. Как по внешней причине – смерть тирана, так и по внутренней – изношенность, бессмысленность и череда жестоких бунтов.

Вот и роман Веркина можно прочитать как историю уничтожения адской системы посредством зомби-апокалипсиса, чтобы показать – ничего не вечно, даже самая продуманная, бесчеловеченая, могучая машина рано или поздно приходит в негодность, или же её просто сносят «обстоятельства непреодолимой силы» (как ныне принято выражаться – «чёрные лебеди»), хотя эти обстоятельства могут оказаться страшнее самой исходной системы, лекарство хуже болезни. Но всё равно это даёт надежду, что самая страшная и бесчеловечная система не вечна, всё равно что-то другое придёт ей на смену. Так же и в метафизическом смысле можно прочесть утверждение о том, что пусть мир жесток и зол, но он меняется, не обязательно к лучшему. Хотя в том же романе есть пророчество о будущем, в котором люди благодаря добываемому на Сахалине рениуму смогут полететь к звёздам. И о том, что такое глубокое падение для того и нужно, чтобы потом выше взлететь, что таким страшным образом природа, космос, Бог (называйте как хотите) проводит человечество через очищение, чтобы открыть ему потом новые возможности, приблизить к Небесам. Тоже вполне возможная трактовка, и, надо сказать, что сам роман явно не сводится к одному смыслу, он не аллегоричен, а символичен, соответственно каждый читатель видит в нём что-то своё.

* По идее, правильнее всего поместить «Остров Сахалин» в категорию New Weird Fiction рядом с Чайна Мьевилем и Джеффом Вандермеером, впрочем, мне кажется, «всё сложно» - это как раз и есть русский перевод термина Weird Fiction.

** А вот ещё мне при чтении Чехова, там, где описано, как прибывающих на остров женщин начальство распределяло среди поселенцев, вспомнилось, что на английской каторге, в Северной Америке и Австралии (а сахалинскую каторгу, насколько я понимаю, пытались сделать именно по образцу английской) распределение заключённых производилось посредством аукциона среди рабовладельцев, кто смог заплатить больше, тот и забирает нового раба и рабыню. Интересно, что в Российской империи аукционный способ даже и не пробовали, а прибегали к административной регуляции. Даже в таких мелочах проявляется разница между рыночным подходом в одной стране и административно-командным в другой.

*** Что характерно, в произведениях Чехова не так уж много совсем откровенного ада, он скорее специализируется на описании душного и бессмысленного чистилища. Единственной попыткой (насколько я помню) Чехова описать рай можно назвать «Степь», да и то не сказать чтобы удачно вышло. И, что характерно, произведение по сюжету связано с путешествием, между «Островом Сахалином» и «Степью» можно было бы попробовать провести сопоставление, интересно могло бы получиться.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: andrey_zorin
2019-02-17 03:47 pm (UTC)
==Эдуард Николаевич Веркин (1975, Вокрута) — российский детский писатель, фантаст
Бедные дети.
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: olnigami
2019-02-17 04:09 pm (UTC)
Я у Веркина только "Остров Сахалин" читал, и трудно было не прочесть - его у меня полфейсбучной ленты обсуждало. Критики пишут, что у него есть несколько добротных подростковых произведений (не детских) и вообще, что он чуть ли не лучший писатель для подростков в современной российской литературе.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: icamel
2019-02-17 08:32 pm (UTC)
У Гришковца они этих бабочек топтали еще потому, что сержант их предупреждал, что бабочек трогать нельзя. Это в как он съел собаку и тоже там недалеко, на острове Русском было.
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: olnigami
2019-02-18 09:00 pm (UTC)
Да, спасибо. Я саму сцену помнил, но смутно, без подробностей.
(Reply) (Parent) (Thread)