olnigami (olnigami) wrote,
olnigami
olnigami

Category:

Книжный флешмоб, 8 книга

Ещё одна книга из флешмоба #10дней10книг, в который я влип благодаря esdra и про который все участвующие в нём уже давно забыли, а я всё же хочу довести до конца. И причиной стало то, что путешествие по книжным полкам чертогов разума неожиданно оказалось куда интереснее, чем я думал поначалу. С каждой книгой в этом флешмобе связано нечто личное, каждая из них – часть меня, они тесно переплелись с моей судьбой, и оказалось, что воспоминания о тех книгах, которые сыграли большую роль в моей жизни, хороший способ познать себя, согласно старинному девизу. Конечно, таких книг куда больше десяти, и я даже не могу сказать, почему отобрал именно эти… наверное, получается нечто вроде психологического теста – назвать те вещи, которые первыми приходят в голову, автоматически, без раздумий, а потом пытаться понять, почему именно они и что такой выбор обо мне говорит.

Сегодня будет Виктор Пелевин «Чапаев и Пустота». Тут, наверное, правильнее было бы назвать рассказ «Проблема верволка в средней полосе России», первый из прочитанных мной пелевинских рассказов, в одном из «чёрных молодогвардейских» сборников (да, были времена, когда Пелевин числился по классу фантастики, и да, я настолько стар, что читал в бумажном виде «чёрные сборники», сейчас это звучит примерно как «я читал Петрония ещё когда его переписывали на свитках»). Или же рассказ «Спи», который меня заворожил своей жутью, навсегда врезался в память. Я его часто вспоминаю, когда наблюдаю за окружающим миром, да и за самим собой, что уж там говорить – например, каждый раз под Новый год я пытаюсь вспомнить, что со мной происходило в минувшем году, и каждый раз с тоской обнаруживаю, что по ощущениям я и в этом году по-настоящему бодрствовал от силы месяц в общей сумме, да и то в лучшем случае, всё остальное размывается в какую-то унылую серую муть.

Кстати, я сейчас перечитал этот рассказ, благо он небольшой, и вдруг с удивлением обнаружил, что он явно перекликается с недавно читанной мной «Эхопраксией» Питера Уоттса с его подробными описаниями того, как нас дурит наш мозг и как можно замечательно жить и действовать в бессознательном состоянии, да и вообще – от сознания одни проблемы. Вот интересный пример того, как сближаются несходные, казалось бы, сферы мысли: Пелевин в своих размышлениях идёт от буддийской концепции майи, ну и от дремотно-бессмысленной реальности позднего СССР, а Уоттс опирается на новейшие достижения нейрофизиологии, но приходят оба примерно к одному и тому представлению о мире и сознании. Надо сказать, от этого внезапного синхронного вывода двух выдающихся писателей становится немного не по себе.

Ещё, конечно, говоря о жутком у Пелевина, нельзя не упомянуть «Вести из Непала» и «Синий фонарь», вот уж прям пробирает до дрожи, при минимальных художественных средствах. Или стоит вспомнить «Зомбификацию», одно из самых точных (и печальных) описаний общественного устройства СССР периода застоя, впрочем, те наблюдения сохраняют актуальность и в наши дни, и не только для новой России. А есть ещё «Принц Госплана», «Затворник и Шестипалый»… да что там говорить, ранние рассказы и повести Пелевина все шедевральны без исключения. Так почему же я выбрал именно «Чапаев и Пустота»?

Пожалуй, это не то чтобы лучший роман Пелевина (всё же применительно к литературе не стоит использовать оценку лучший/худший), но точно самый личный и искренний его роман, написанный, как это часто бывает с первым романом, о себе самом и о своём времени. Да, очень похоже на то, что Пелевин сам видел себя поэтом-декадентом, существующим в двух параллельных эпохах – бушующих 20-х с их великими общественными переменами и не менее великими сдвигами в области культуры в целом и литературы в частности, и в смутное время конца 80-х-начала 90-х с тем же смещением всех устоев, скреп, невидимых общественных границ и заранее предначертанных жизненных маршрутов, состоянием, в котором люди вроде бы могут двигаться куда угодно, но на самом деле чаще происходит так, что их просто подхватывают события и несут неведомо куда, и, опять же, с необозримым, внезапно открывшимся пространством для творчества.

И в ту, и в другую эпоху одинаково сильно проявлялось ощущение сдвига границ реальности, когда исторические силы, о существовании которых в спокойные времена можно лишь догадываться, примерно так, как мы догадываемся, едучи на эскалаторе, о мощных машинах, спрятанных под равномерно движущейся лентой, проявляют себя явственно во всей силе и славе. Великие и страшные времена, когда и вся страна, и человек оказывается в том самом пограничном состояние, о котором писали экзистенциалисты, в том состоянии, что позволяет познать самого себя и окружающий мир, проявить свою подлинную суть…и, кстати, что внешний, что внутренний мир отнюдь не всегда выглядели симпатично, скорее наоборот.

Конечно, эта параллель между двумя революционными эпохами выглядела достаточно очевидной, писали о ней многие, но Пелевину это удалось лучше, чем остальным. И он же в «Чапаев и Пустота» очень ясно выразил ту идею, которая витала тогда в воздухе – перечеркнуть всё, что было между этими временами, подключиться к тому источнику творческой силы, которым фонтанировал Серебряный век, начать историю заново, без всех тех травм, которые нанесли гражданская война, террор, Великая отечественная война, застой… Сотворить новую страну – свободную, энергичную, умную, изобретательную. Идея, впрочем, изначально была чересчур наивной. Ничего нельзя вернуть. Никогда. Новая революционная эпоха перешла, может, и не в такую жуть, как время после Великого перелома с массовым голодом, расстрелами и лагерями, но тоже довольно неприятную эпоху разгула, всеобщей лжи, двух чеченских войн, морального упадка, войны всех против всех и фактической дискредитацией всех тех идеалов, которые время перемен подняло на свои знамёна.

Одним из следствий этого разочарование в культурном пространстве стала переоценка Серебряного века, или, скорее даже, избавление от наивных иллюзий в отношении той эпохи и понимание всей сложности процессов того времени. Появилось понимание того, что декаданс - вещь, конечно, красивая, но красота эта губительна, и тот упадок нравов и моральный детерминизм впоследствии причиной последующей трагедии (насколько такой взгляд оправдан – вопрос спорный, что больше влияет на историческое развитие общества – культура или экономические, демографические и прочие факторы среды, поди разберись). Впрочем, близкое знакомство с подробностями биографий деятелей той эпохи действительно производит порой отталкивающее впечатление.

Кстати, в русской литературе есть очень сильное лекарство от увлечённости Серебряным веком – «Лолита» Набокова. Ехидно высмеяв в «Даре» Чернышевского и через него либеральную литературу века XIX, в «Лолите» он ещё жёстче прошёлся по главному мифу эпохи модерна - о рыцарском служении Прекрасной Даме, превратив Прекрасную Даму в нимфетку, а её поклонника – в жалкого педофила (впрочем, будем справедливы, Алексей Толстой в «Сказке о золотом ключике» опошлил этот миф ничуть не меньше, сведя его к революционной борьбе против злого угнетателя Карабаса Барабаса).

Похоэе, и сам Пелевин тогда же почувствовал разочарование и в той эпохе, и в современной, и и вернулся в литературу с саркастичным «Generation P», а дальше всячески издевался над сложившимся миром, как будто мстя за утраченные иллюзии. Получалось у него весьма убедительно (благо и данная нам в ощущениях реальность, что уж там говорить, и раньше, и сейчас изрядно способствует саркастическому над ней насмеханию, даже и придумывать ничего не надо), но, увы, лишился былой лёгкости, былой грустной и светлой надежды на избавление, на возможность «уйти из зоопарка». Обрёл некоторую отстранённость, как в старом стихотворении: «хронист, описавший всё это//был холоден, сух и спокоен», и потому читать его стало немного страшно. Лишь иногда Пелевин позволял себе проявить волшебное, чарующее, ощущение иного мира, чего-то сказочного, как у Льюиса в «Нарнии», такой «эскапизм в хорошем смысле этого слова», но с каждым произведением такие отрывки встречались всё реже. Хотя вот описание райского сада в «Трёх цукербринах» очень удачное, нежное и пронзительное, как будто в позднем Пелевине на какой-то миг проснулся он же сам ранний… а потом уснул обратно.

И ещё, продолжая параллель с Набоковым… пожалуй, Пелевин с годами проделал похожий путь, от раннего сентиментализма с обращением к ностальгическим воспоминаниям (как в «Машеньке») к сухому морализаторству, ощущению собственной чуждости миру, с ноткой презрения, особенно к коллегам по литературному цеху и сарказму. Причём сходство проявляется не только интонационное, Пелевин ведь прямо воспроизвёл сюжет «Лолиты» в «Снаффе» и до некоторой степени повторил потом в «Смотрителе». Да и, кстати, не стоит о мотиве финального пробуждения, который роднит «Приглашение на казнь» и «Чапаев и пустота». Впрочем, набоковские мотивы у Пелевина – отдельная большая тема, требующая куда более подробного анализа и лучшего знания текстов того и другого, чем у меня. Хорошая тема для диссертации, а то и монографии, может, кто и займётся когда-нибудь.

Ещё интересно, что «Чапаев и Пустота», кажется, последнее из произведений Пелевина, в которых «уйти из зоопарка» удаётся мужскому персонажу. В дальнейшем духовного просветления добивались только женские персонажи, а в мужчинах автор, похоже, сильно разочаровался. Впрочем, если вспомнить те же 90-е и нулевые, действительно, женщины вели себя куда смелее и свободнее, и в них было больше достоинства, глубины чувств и мудрости, а мужчин слишком уж поработили деньги, успех, политика и всякая прочая мировая иллюзия, перекрыв им дорогу к духовному перерождению. Пожалуй, вершиной такого образа была героиня «Трёх цукербринов», в которой явно угадывалась бодхисатва Канон. Но вот потом, судя по «Тайным видам на гору Фудзи» Пелевин разочаровался и в женщинах тоже, увидев в разгуле воинствующего феминизма использование полученной власти для сведения счётов и достижения личных целей, которые оказались такими же банальными и приземлёнными, как у мужчин: деньги и власть, иллюзорные цепи мира.

Впрочем, мне в этом видится и глобальное разочарование в том, что новые возможности по освобождению, которые вроде бы должны были открыться через новые технологии, новые философские взгляды, перемены в социальных науках, оказались на практике орудием ещё большего закабаления, причём ещё более эффективного, чем предшествующие. Мне эта интонация Пелевина близка и понятна, разочарование от того, в каком направлении повернула история и всемирная, и российская, у меня ничуть не меньше. Можно сказать, я мыслю в том же направлении, не столь радикально и не столь сложно, как Пелевин, конечно. И началось это родство мыслей именно с «Чапаев и Пустота», и я внимательно слежу за новыми книгами Пелевина, в каком-то смысле сверяю по нему свои внутренние часы.

PS В своей новой книге Пелевин немного снизил накал сарказма в адрес феминизма, политкорректности и движения metoo. Скорее он теперь похож на такого добродушного ворчливого дедушку, который подтрунивает над своими внучками, но довольно беззлобно. Тут, наверное, можно было пошутить насчёт стадий принятия неизбежного – вот был гнев, а сейчас уже практически согласие, такое вот: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось». Хотя мне, кажется, скорее Пелевин осознал, что резкое обличение современных нравов – это тоже ловушка мировой иллюзии, сбивающая с пути духовного просветления, вот и занял свою любимую позицию «сила ночи, сила дня – одинаково фигня». И ты неправ, и ты неправ. Но, учитель, кто-то же должен быть прав! И ты тоже неправ.

Ну и да, тут духовного просветления не достигает никто, зато главная героиня спасает мир от неизбежного апокалипсиса и перехода в Царство Небесное (что обретает особую иронию, учитывая, что она при этом является символической реинкарнацией тайной христиански эпохи солдатских императоров), я бы даже сказал, «спасает мир с особым цинизмом». Как верно заметил Николай Караев, напоминает это всё финал Евангелиона, только вместо тряпки-куна тут бодрая, деловитая и хваткая тян, от каковой замены, надо заметить, сюжет заметно выигрывает. Вообще, этот роман можно прочитать как историю о том, что именно женщины спасают наш мир, пока мужчины непонятно чем занимаются, впрочем, с той же степенью убедительности его можно свести к рассуждению о том, что это вот женщины из-за своей жалостливости и приземлённости никак не дадут мужчинам покончить с этим миром и перейти в новое эпоху, где будут новое небо и новая земля. Всё зависит от точки зрения, да, впрочем, как и всегда у Пелевина.

Ещё роман немного напоминает очередной сезон какого-нибудь долгоиграющего сериала типа «Сверхъестественное». Вроде бы всё на полном серьёзе: гибель мира, драматические переживания, нагнетание страстей, внезапные сюжетные повороты, но при этом и развязка всё те же, и коллизии повторяются из раза в раз, а все участники действа ведут себя на лёгком расслабоне, уже не в состоянии заставить себя всерьёз относится к истории, которую они рассказывают. Впрочем, и это обстоятельство тоже играет на руку общей идее иллюзорности мира: всё вокруг лишь театр, балаган с дешёвыми декорациями и бездарно играющими актёрами, отсюда можно запросто уйти, достаточно лишь признать, что нет ни театра, ни актёров, ни зрителей. Так что, пожалуй, в каком-то смысле поздний Пелевин оказывается в своём основном посыле не менее убедителен, чем ранний, только за счёт иных художественных средств.
Tags: #10дней10книг, Книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments